Николай Кленов (nikolamsu) wrote in ukraine_russia,
Николай Кленов
nikolamsu
ukraine_russia

Categories:
  • Mood:

О Средних Веках, Шекспире и Смерти

Что же, благодаря ув. смотрителю cars-drive, в последние дни мы ознакомиись с альтернативным взглядом на великую романтическую литературу Нового Времени (sic!) ( [1] ; ( [2] )..
Мы узнали, что «до поры до времени (то есть почти до 1950–1960-х, до наступления эры политкорректности, кстати, эры далеко не самой плодотворной для искусства!) почти все европейские интеллектуалы, как минимум, вполне толерантно относились к антисемитизму».
Мы узнали, что «Гоголь — единственный … писатель, сочувственно, поэтически описавший еврейский погром. Сочувствие, понятно, относится к убийцам и грабителям — казакам, а не к убитым и ограбленным евреям».
Мы узнали, что «Тарас (Гоголь) не считает евреев людьми. Они не люди — они функция, социальная роль. Какая роль? Мошенники. Комичные-опасные-трусливые…»
Мы узнали, что, например, Тарас Бульба и все запорожцы представляют собой «классических разбойников, которые прикрывают православием свои разбойничьи дела».
Мы узнали, что «повесть «Тарас Бульба» - это поэтизация разбоев, грабежей, вандализма, немотивированного насилия (варварства), сексизма, и, главное, уничтожения людей по национальному и религиозному признакам».


Много интересного мы узнали, и пришло время добавить мелкие «детали», на которые не обратили внимание и пан Головин, и господин Радзиховский.

1. До поры, до времени почти все европейские интеллектуалы, как минимум, вполне толерантно относились к русофобии (Гейгель, Энгельс), англофобии, германофобии, франкофобии…
До поры, до времени на протяжении тысячелетий человек не считал человеком существ другого языка, другого внешнего вида, другой веры, другой (более низкой) социальной страты.
Понадобилась всемирная бойня, что заняла почти полвека и унесла примерно сто миллионов человеческих жизней, чтобы в достаточно широких кругах утвердился взгляд на Иного как на человека, хоть и не брата…
Многим, конечно, и Великая Война не помогла. Вот и господин Радзиховский не желает видеть процессы, что не касаются прямо его национализма. Действительно, «что нам до них?».

2. С другой стороны, были люди, что и в 17, и в 18 веке понимали (чувствовали) весь ужас «вечной групповой бесчеловечности».
Относился ли к их числу Гоголь? После минимально внимательного прочтения его последней повести вопрос этот кажется издевательским.
Ну вот как, как мог господин Радзиховский после совершенно гениальной сцены со сменой кошевого и подготовкой к новому набегу так отозваться о «подстрекательстве погрома»: «Гоголь, правда, забыл сказать, что все это ложь от начала до конца — и читатель, разумеется, уверен, что это правда!»? Тут остается только развести руками и посоветовать все же еще раз перечитать текст:
— Что, кошевой, пора бы погулять запорожцам?
— Негде погулять, — отвечал кошевой, вынувши изо рта маленькую трубку и сплюнув на сторону.
— Как негде? Можно пойти на Турещину или на Татарву.
-Не можно ни в Турещину, ни в Татарву, — отвечал кошевой, взявши опять хладнокровно в рот свою трубку.
— Как не можно?
— Так. Мы обещали султану мир.
— Да ведь он бусурмен: и бог и Святое писание велит бить бусурменов.
— Не имеем права. Если б не клялись еще нашею верою, то, может быть, и можно было бы; а теперь нет, не можно.
— Как не можно? Как же ты говоришь: не имеем права? Вот у меня два сына, оба молодые люди. Еще ни разу ни тот, ни другой не был на войне, а ты говоришь — не имеем права; а ты говоришь — не нужно идти запорожцам.

«Постой же ты, чертов кулак! — сказал Бульба про себя, — ты у меня будешь знать!» И положил тут же отмстить кошевому.
Сговорившись с тем и другим, задал он всем попойку, и хмельные козаки, в числе нескольких человек, повалили прямо на площадь, где стояли привязанные к столбу литавры, в которые обыкновенно били сбор на раду

Как гениально в нескольких словах раскрываются характеры, движущие силы сюжета! Как в двух-трех словах размазываются по стенке бредни идиота Широпаева про «представителей европейской культуры договорных отношений, т.е. культуры права», как четко и страшно проступает картина бесчеловечного «тяжелого ХV века на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек»…
Ну как еще нужно сказать, чтобы поняли Радзиховский и Головин? Нет ответа.
Не понять мне и то, как можно говорить о поэтизации насилия в «Тарасе Бульбе» после вот такой сцены, снова совершенно невероятной по силе и ёмкости:
— Площадь казалась мертвою, но Андрию почудилось какое-то слабое стенание. Рассматривая, он заметил на другой стороне ее группу из двух-трех человек, лежавших почти без всякого движения на земле. Он вперил глаза внимательней, чтобы рассмотреть, заснувшие ли это были или умершие, и в это время наткнулся на что-то лежавшее у ног его. Это было мертвое тело женщины, по-видимому, жидовки. Казалось, она была еще молода, хотя в искаженных, изможденных чертах ее нельзя было того видеть. На голове ее был красный шелковый платок; жемчуги или бусы в два ряда украшали ее наушники; две-три длинные, все в завитках, кудри выпадали из-под них на ее высохшую шею с натянувшимися жилами. Возле нее лежал ребенок, судорожно схвативший рукою за тощую грудь ее и скрутивший ее своими пальцами от невольной злости, не нашед в ней молока; он уже не плакал и не кричал, и только по тихо опускавшемуся и подымавшемуся животу его можно было думать, что он еще не умер или, по крайней мере, еще только готовился испустить последнее дыханье.

Эти гоголевские строки, где в «рабском подражании Вальтер Скотту» были чуть не впервые в мире так безжалостно и ярко показаны ужасы праведной войны, задели меня куда сильнее, чем все словеса Воннегута…
Право, хочется бессильно материться. Если и тут люди не в силах увидеть отношения Гоголя к насилию, то доказать им что-то я попросту бессилен.
Счастье, что не успел любознательный пан Головин перечитать Шекспира. Вот было бы возмущений, если бы он узнал, что главный герой «Макбета» -- предатель и убийца, главный герой «Гамлета» -- убийца и маньяк, главный герой «Ромео и Джульеты» -- растлитель малолетних и, вы не поверите, тоже убийца.
Логика проста и понятна: раз nтрагедия называется «Гамлет», главный герой – Гамлет, значит автор всячески поддерживает и одобряет все его действия, его слова – это слова автора, как же иначе. А вот вам и смешная, истинно комичная сцена, где опять же по вине главного, заглавного(!) героя трагедии гибнет в воде человек:
За горем горе мчится по пятам:
Твоя сестра, Офелья, - утонула.

Лаэрт

Как, утонула? Где? Творец небесный!

Королева

Там ива есть: она, склонивши ветви,
Глядится в зеркале кристальных вод.
В ее тени плела она гирлянды
Из лилий, роз, фиалок и жасмина.
Венки цветущие на ветвях ивы
Желая разместить, она взобралась
На дерево; вдруг ветвь под ней сломалась
И в воды плачущие пали с нею
Гирлянды и цветы. Ее одежда,
Широко расстилаясь по волнам,
Несла ее с минуту, как сирену.
Несчастная, беды не постигая,
Плыла и пела, пела и плыла,
Как существо, рожденное в волнах.
Но это не могло продлиться долго:
Одежда смокла - и пошла ко дну.
Умолкли жизнь и нежные напевы!

Обхохочешься, равно как и в сцене, где гибнут в Днепре избиваемые жиды…
3. Вот мы и подошли к главному – к смерти. Ведь именно смертью наградили своих «положительных» героев Гоголь и Шекспир.
Ах, как неожиданно, правда? Ведь объяснил же нам господин Головин, что Гоголь, оказывается, оправдывает им же скрупулезно описываемые зверства…
А тем временем под эти объяснения Гоголь рисует закономерный финал «групповой бесчеловечности». Положительные герои, комические персонажи, сопровождающие главных героев, благородные враги, вроде отважного брата «прекрасной полячки, обворожившей бедного Андрия»… никого из лучших не миновала страшная чаша.
Все гибнут страшной смертью… «Похоронный марш. Уходят, унося трупы, после чего раздается пушечный залп.»
И ни русские, ни украинские, ни еврейские, ни польские националисты не желают понимать, что умирающий Тарас оказывается в свой последний миг на берегу великой реки, объятый пламенем – и в смерти своей он рядом с Шлемой и Шмулем, рядом с тем аббатством, что сожгли его казаки в лихом набеге на Украину…
И не понимают люди, что жуткая смерть так и не успевшего отличиться в зверствах Остапа – это для Гоголя искупление грехов его Героев.
Ту же мысль предельно четко сформулировал давным-давно один жестокий разбойник, кровожадный грабитель и заведомый антисемит, выступая перед своими сообщниками: «Мертвые сраму не имут».

А великая романтическая литература, отзвук того прекрасного и яростного мира, напоминает нам:
  • Сколько стоит в человеческих жизнях слепая вера в то, что отличные от тебя языком, платьем или занятием не принадлежат к роду человеческому.

  • И КАК должно платить эту цену.

  • Все.
    Tags: история/історія
    Subscribe
    • Post a new comment

      Error

      Comments allowed for members only

      Anonymous comments are disabled in this journal

      default userpic

      Your reply will be screened

      Your IP address will be recorded 

    • 20 comments